Леонид Кацис. Эдуард Багрицкий

Судьба Эдуарда Багрицкого сложилась так, что он удивительно вовремя умер. С одной стороны, он успел достаточно полно раскрыться как поэт, с другой – ему не пришлось пережить 1937 год, который с неизбежностью сказался бы на биографии революционного поэта проклятиями в адрес врагов народа и требованиями расстрелов предателей. Сомнений в этом нет: мы ведь знаем его стихи о поэзии и романтике, где речь идет о зловещем предательстве Гумилева, к тому времени расстрелянного…

Однако случилось то, что случилось. И остался он в истории певцом революции, еврейской Одессы и автором «Думы про Опанаса», которую сегодня адекватно воспринять почти невозможно. Начать хотя бы с эпиграфа из поэмы Т. Шевченко «Гайдамаки» – безобидного с виду и параллельного рассуждениям Михаила Светлова в его «Гренаде», где упоминается тот же Шевченко. Только и с Украины исторические гайдамаки выгоняли евреев так же, как испанцы из Гренады. Поэтому следует задуматься над тем, сколь прихотливо глубинная еврейская струя влилась в советские комсомольские стихи. (Перечтите поэму украинского классика: гайдамаки убивали поляков и жидов...)

Эта удивляющая общность двух комсомольских поэтов не должна удивлять. Достаточно обратиться к газетам и журналам конца 1920-х – начала 1930-х годов, как мы увидим, сколько совместных манифестов и статей подписали Багрицкий и Светлов. Но то советские манифесты, связанные с борьбой разного рода комсомольских групп, а что же объединяло двух поэтов глубинно?

Как ни странно (а может быть, и вовсе не странно), оба поэта удивительно похоже сочиняли свои «Происхождения». Только у Светлова это были стихи «Я в гражданской войне нередко…», а у Багрицкого – знаменитый отказ от «ржавых бород», склонившихся над колыбелью новорожденного будущего поэта.

О знаменитой «Думе про Опанаса» написано больше, чем о любом другом сочинении Багрицкого, однако расстрел комиссара Когана Опанасом почему-то не сопоставляется в сознании читателей с отказом еврея-героя Светлова из стихотворения «Колька» расстрелять своего врага, когда «Друг друга с дружбой новой / Поздравляли на заре, / Он забыл, что он – махновец, / Я забыл, что я – еврей». Последнее высказывание дорогого стоит. Ведь, как указывал исследователь идиш-анархизма Моше Гончарок, комиссар Коган был комиссаром Гуляй-Поля и погиб в бою с деникинцами. А в сборнике воспоминаний о Багрицком теоретик группы литературных конструктивистов, куда входил автор «Думы», К. Зелинский писал, что ему стоило немалых трудов привести поэму Багрицкого в тот вид, который она сегодня имеет, дабы поэма не стала «песнью анархизма».

Нам представляется, что стихотворение М. Светлова является неплохой иллюстрацией того, чем была или была бы «Дума про Опанаса»…

Еще сложнее ситуация с поэмой «Февраль». Эта поэма на протяжении десятилетий была орудием антисемитов, пытавшихся доказать, что герой «Февраля», насилующий проститутку – свою гимназическую любовь, насилует в ее лице всю Россию. Беда лишь в том, что ни те, кто проклинал поэта, ни его непрошеные защитники не удосужились над поэмой задуматься. Поэтому и не увидели они в «Феврале» ни цитат из «Мертвецов пустыни» Х.-Н. Бялика, ни отголосков «Мемуаров» Г. Гейне. Впрочем, еще хуже то обстоятельство, что никто из них не прочитал саму поэму Багрицкого по той причине, что бесконечно тиражируемый ее вариант составляет едва лишь треть того текста слегка неоконченной поэмы, который хранится в архиве. Отсутствие понимания еврейской психологии у Н. Харджиева и В. Тренина, «реконструировавших» «Февраль», привело к тому, что в тексте оказались контаминированы два разных ее варианта. Один – когда еврейский мальчик, «ротный ловчило» в итоге оказывается участником знаменитых боев на Мазурских болотах, а другой – когда он становится мужчиной, взяв в руки пистолет во время Февральской революции... Кусок текста, связанный с первой мировой войной, так и остался в архиве, а бессмысленная контаминация разрозненных фрагментов поэмы стала поводом для бессмысленных, как мы видим, баталий. Знакомство с главной поэмой Багрицкого – поэмой о еврее-воине, или еврее-гимназисте, ставшем мужчиной во время революции, когда он штурмовал, очевидно, еврейский публичный дом в Одессе, – пока остается для читателей невозможным, а дискуссия о Багрицком и еврейском вопросе – открытой, но не для тех, кто знает все ответы заранее.

Леонид Кацис, Лехаим
июль 2007