Удивительный мир Эдуарда Багрицкого

В 1926 году дурно одетый, не слишком здоровый на вид мужчина зашел в московский телеграф и попросил отправить телеграмму следующего содержания: «Загоняй бебехи тчк хапай Севу зпт катись немедленно тчк Эдя». Телеграфистка попросила отредактировать текст. Написать то же самое, но по-другому. «Это же для Одессы, — возразил мужчина. — В Одессе по-другому не понимают». Согласно многократно тиражируемой легенде, именно так поэт Эдуард Багрицкий приглашал жену с сыном на новое местожительство, в Москву.

* * *

Эдуард Багрицкий родился 11 ноября 1895 года в Одессе. Его родителями были Годель Мошкович Дзюбин и Ида Абрамовна Шапиро.

Отец не то владел галантерейным магазином, не то служил там приказчиком. Может быть, был тем и другим, но в разное время. Мать вела домашнее хозяйство.
Семья была религиозной. Но не слишком. Во всяком случае, в раввины своего сына не готовили. Они связывали его будущее с каким-либо видом коммерческой деятельности.

Эдуард хотел стать художником. Он неплохо рисовал. Отец воспротивился.

Рисование, как и появившаяся позднее страсть к написанию стихов, казались Годелю Мошковичу делом не слишком серьезным. Никоим образом не ведущим к материальному благополучию.

Учился будущий поэт в реальном училище. Затем в землемерной школе. Трудно сказать, стал ли он дипломированным землемером. Но то, что землемером не работал, точно.

* * *

В стихотворении "Происхождение" Багрицкий писал о детстве:

Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали -
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец -
Все бормотало мне:
- Подлец! Подлец!

Причины столь явного негатива неоднозначны. Может быть, таким образом, Багрицкий демонстрировал свое отречение "от старого мира". С учётом еврейской, деваться некуда, специфики. Тогда это было модно.

Могла подтолкнуть обида на родителей. Хотел стать художником, а ему помешали.

Возможно, всё дело в болезни. В наследственной бронхиальной астме.

"Однажды Багрицкий сказал мне, - вспоминал Константин Паустовский, - что астма - это типичная болезнь еврейской бедноты, еврейских местечек, зажатых и тесных квартир, пропитанных запахом лука, сухого перца и какой-то едкой кислоты. У нее, у этой кислоты, не было названия. Она, по словам Багрицкого, самозарождалась в воздухе жалких ремесленных мастерских и пахла так же мерзко, как муравьиный спирт. Ею пропитывалось до самого корня все - заплатанные сюртуки стариков, рыжие парики старух, вся шаткая мебель, все пышные и душные подушки в розовых мутных наперниках, вся еда. Даже чай отдавал этой кислотой, будто окисью медного самовара".

Ощущения подобного рода, особенно полученные в детстве, остаются надолго и отражаются на мировоззрении.

* * *

Среди одесских молодых поэтов Багрицкий был фигурой заметной и весьма колоритной.

Валентин Катаев писал: "Он (Эдуард Багрицкий - В.Д.) говорил специальным плебейским, так называемым, "жлобским" голосом. Это было небрежное смягчение шипящих. Это было "е" вместо "о". Каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через плечо. Так говорили уличные мальчишки, заимствовавшие манеры у биндюжников, матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кишел одесский порт".

Начинающий поэт публиковал какую-то мелочь в местных газетах.

Подписывал он их по-разному - "Рабкор Горцев", "Нина Воскресенская", "Некто Вася". Псевдоним Багрицкий появился позднее.
Одесские поэты выпустили два сборника "Авто в облаках" и "Серебряные струны". Стихи были, в большинстве своём, слабые.

Один сборник попал на глаза столичному критику. И он разнёс его, что называется, в пух и прах. Исключение было сделано для стихотворения Багрицкого "Суворов". Критик счёл его оригинальным и красочным.

* * *

В 1917 году, в составе 25-го лечебно-питательного отряда Всероссийского Земского Союза помощи больным и раненым, Багрицкий очутился на Персидском фронте.
Он не скакал на лихом коне с шашкой наголо и не шел в штыковую атаку.

Отряд, где служил Багрицкий, судя по названию, в активных боевых действиях участия не принимал. Да и должность у Багрицкого была довольно миролюбивая - делопроизводитель.

В 1918 году Багрицкого то ли призвали в Красную Армию, то ли он пошел туда по доброй воле. Его зачислили в Особый партизанский отряд 1-й Конной армии и ввели в штат политотдела. Ему поручили писать агитки.

Вернулся Багрицкий полный военных впечатлений. По городу ходил в бекеше, галифе и папахе. Его принимали за красного командира. Довольно быстро все это великолепие было спущено на толкучке. И красный командир был вынужден щеголять в брюках, перешитых из старой юбки жены.

* * *

Багрицкий взял в жёны Лидию Густавовну Суок, старшую дочь преподавателя музыки Густава Суока.

Кроме Лидии у Суока было ещё две дочери - Ольга и Серафима. Ольга стала женой Юрия Олеши. До этого автор "Зависти" и "Трех толстяков" состоял в гражданском браке с младшей сестрой - красавицей Серафимой. Серафима Суок, "девочка-кукла" из "Трёх толстяков" ушла от Олеши к Владимиру Нарбуту (Нарбут Владимир Иванович - русский поэт и литературный деятель. В 1937 году был репрессирован и погиб в ГУЛАГе).

После смерти Владимира Нарбута какое-то время состояла в браке с Николем Харджиевым (Николай Иванович Харджиев - русский писатель, историк новейшей литературы и искусства, текстолог, коллекционер, - Википедия). Затем сошлась с писателем и литературоведом Виктором Шкловским.

Судьба Лидии Густавовны сложилась трагически. В 1937 году она отправилась на прием в НКВД. Лидия Густавовна думала, что ей, в ту пору вдове известного поэта, удастся вызволить из следственной тюрьмы Владимира Нарбута.

Из приемной она не вышла. Заступничество было расценено как пособничество. Её тут же переправили в тюрьму, а затем в лагерь. В лагере и ссылке жена Багрицкого провела семнадцать лет.

* * *

В Одессе Багрицкий жил бедно и неустроенно. Сколько-нибудь значительных литературных заработков у него не было. Легендарная газета "Моряк", с которой Багрицкий сотрудничал, расплачивалась с ним ячневой крупой, соленой килькой и табаком.

Долгое время вместе с женой и сыном Всеволодом они обитали в неприспособленных, лишенных самого необходимого, помещениях. Не в подвалах, так на чердаках. Нехитрое хозяйство держалось на жене.

Впрочем, и у Багрицкого были обязанности по дому. Когда сын долго не засыпал, Багрицкий нараспев читал ему стихи поэта Сельвинского. Не исключено, что младенческие впечатления подтолкнули Всеволода к поэзии. (Поэт Всеволод Багрицкий погиб в 1942 году на фронте, - В.Д.).

Однажды Всеволода украли.

По каким-то неотложным делам Лидия Густавовна ушла из дому. Проходившая мимо женщина обратила внимание на плач ребёнка. Зашла в неухоженное, мало напоминающее жилье, помещение.

Решила, что ребенка бросили. В Одессе в ту пору такое было не в редкость. И отнесла его бездетной паре. Через какое-то время ребенка вернули. Вернули приодетого. В кружевной распашонке. С набором тончайших пеленок. Ещё был матрасик. У Багрицких роль колыбели исполнял ящик.

Рассказывали, что Багрицкий распорядился снести обновки на толкучку.

- Зачем!? - спросила пораженная жена.
- Ребенок не тех кровей, - якобы ответствовал поэт.

* * *

Багрицкий любил эпатировать окружающих. Он был склонен к выдумкам, к экстраординарным, поражающим воображение поступкам, к разного рода выходкам.
Паустовский в книге "Золотая роза" рассказывает о словесной дуэли между Багрицким и старым одесским нищим.

Нищий был мало похож на прочих. Он не просил, не клянчил, а требовал.

- Где ваша совесть, люди вы или не люди?! - кричал старик и тут же сам отвечал на свой риторический вопрос. - Какие же вы люди, когда сидите и кушаете хлеб с жирной брынзой без всякого внимания, а старый человек ходит с утра голодный и пустой, как бочонок!

И выдержав паузу, продолжал в том же духе:

- Узнала бы ваша мамаша, на что вы стали похожи, так, может, она бы радовалась, что не дожила видеть такое нахальство.

Когда нищий добрался до столика, за которым сидел Багрицкий, - продолжал Паустовский, - поэт встал, прижал руку к сердцу и тихо, проникновенно начал говорить, не спуская глаз со склеротического старика, - говорить с дрожью в голосе, со слезой, с трагическим надрывом:

- Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душой!

Нищий осекся. Он уставился на Багрицкого. Глаза его побелели. Потом он начал медленно отступать и при словах "Верь, настанет пора и погибнет Ваал" - повернулся, опрокинул стул и побежал на согнутых ногах к выходу из чайной.

- Вот видите, - сказал Багрицкий серьезно, - даже одесские нищие не выдерживают Надсона!

Вся чайная гремела от хохота.

* * *

Осенью 1925 года Валентин Катаев с помощью уговоров и посул вывез Багрицкого в Москву. В романе "Алмазный мой венец" Катаев подробно рассказывает об этом судьбоносном для поэта событии. Притом, что Багрицкий отчаянно не хотел и упирался. А Катаев, всячески его подталкивал.

В Москве Багрицкий поселился у Константина Паустовского.

Из-за обострившейся астмы, сказалась резкая смена климата, чувствовал он себя отвратительно. И не мог из-за этого ходить по редакциям. Выручили перебравшиеся в Москву пресловутые "одесские литературные мальчики".

Они, вспоминал Паустовский, "расхватали у Багрицкого все привезённые стихи - весь этот рокочущий черноморский рассол, все поющие строфы, пахнущие, как водоросли, растёртые на ладони". И разнесли их по всем московским журналам.

Там стихи Багрицкого встретили восторженно. Охотно брали их. Со всех сторон к Багрицкому потекли солидные авансы.

В конечном счете, общая сумма достигла 3000 рублей. Таких денег раньше у Багрицкого никогда не было. И он не знал, как ими распорядиться. Точнее знал, но его намерения вызывали оторопь у окружающих.

Со слов Паустовского, выглядело это следующим образом:

- Три так три! Тогда так, - говорил Багрицкий и загибал палец на левой руке, - Одну тысячу - телеграфом в Одессу Лиде и Севе (жене и сыну). У них нет ни ложки постного масла. На другую тысячу мы покупаем на Трубе птиц. Всяких. Кроме того, на пятьсот рублей покупаем клеток и муравьиных яиц для корма. И еще канареечного семени. Самый легкий и калорийный корм для птах. Остается пятьсот рублей на дожитие в Москве и на обратную дорогу до Одессы-мамы.

Каждый день планы Багрицкого менялись. Появлялось желание купить ещё что-то. То книги, то духовое ружье. И сумма, предназначенная для отправки терпящим нужду жене и сыну, сокращалась.

Пораженный услышанным, один из литературных мальчиков, некто Сёма, решил поставить в известность Исаака Бабеля.

Среди осевших в Москве одесситов, Бабель пользовался несокрушимым авторитетом. Багрицкий его побаивался.

Сначала Бабель мягко пытался вразумить Багрицкого. Потом он начал настаивать. И, наконец, потребовал, чтобы поэт трезво оценил ситуацию. И сообразил, что в его положении нужно думать о терпящей бедствие, абсолютно лишенной средств к существованию, семье, а не о птицах и их корме.

Багрицкий всё отрицал. И винил "враля и мишуреса" (посредник, сводник - идиш) Сёму.

В пересказе Паустовского выглядело это следующим образом:

"Это очень мило с вашей стороны, - вежливо сказал Багрицкий, - что вы так печетесь о моем семействе. Но деньги в Одессу я переведу сегодня же собственной рукой. А этому пасквилянту Семе я - тоже собственноручно - набью морду. Это он накапал вам, что я хочу на две тысячи рублей купить певчих птиц и завалить весь Привоз в Одессе конопляным семенем. Вы же самый проницательный человек на свете, Исаак Эммануилович, а попались на удочку Семе".

В завершение полемики Багрицкий сказал, что на птиц и корм для них он собирается потратить сущую мелочь, каких-то 400 рублей.

Бабель потребовал снизить сумму до двухсот. Багрицкий не соглашался. Сошлись на трехстах рублях.

Сколько денег отправил Багрицкий семье в Одессу и отправил ли вообще, сказать трудно. Но беседа с Бабелем как-то повлияла на него. Внесла в последующие поступки некое рациональное зерно.

Когда жена Багрицкого приехала в Москву, она едва узнала поджидавшего её на перроне мужа.

На Багрицком было новое, купленное в магазине, добротное пальто. В Одессе стесненный материальными обстоятельствами поэт ходил, что называется, "в чём Бог пошлёт".

* * *

В 1928 году в издательстве ЗИФ вышла первая книга стихов Багрицкого "Юго-запад".

Наряду с созданными ранее стихотворениями, отобранными поэтом из числа лучших, в книгу вошла поэма "Дума про Опанаса". Пожалуй, наиболее известное произведение Багрицкого. Объект и восторгов, подчас, неумеренных; и яростной критики. В большинстве своём, предвзятой и незаслуженной.

Вторая книга "Победители", она увидела свет в 1932 году, по единодушному мнению литературоведов, гораздо слабее первой.

Представленная в книге поэма "Смерть пионерки" была взята на вооружение официозом. Её читали на пионерских собраниях. И просто так, от полноты души.

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Поэт Алексей Сурков отнес "Смерть пионерки" к числу "самых лучших произведений русской советской поэзии за всю ее пятидесятилетнюю историю".

* * *

В Москве Багрицкий примкнул было к литературной группе "Перевал". Некоторое время входил в состав, возглавляемого Сельвинским литературного объединения конструктивистов. В 1930 году, исходя не столько из творческих, сколько из конъюнктурных соображений, вступил в РАПП.

Над литературными группами нависла тяжелая сталинская длань. Замаячила перспектива единого для всех литературного строя. РАПП в ту пору казался надежным прибежищем. Как-никак, ассоциация пролетарских писателей. И многие потянулись.

Власть ценила Багрицкого. Считала его образцовым советским поэтом. И, соответственно, поощряла.

В числе наиболее весомых наград было обретение квартиры. Багрицкого поселили в выстроенном в Камергерском переулке 2, рядом с МХАТом, писательском кооперативе.
До этого он проживал в Кунцево. Снимал лишенную удобств, не слишком приспособленную для жилья избу.

* * *

Переезд в столицу дурно отразился на здоровье поэта. Капризный московский климат повлиял на течение бронхиальной астмы. Её приступы стали более частыми и более продолжительными.

Появились осложнения. Багрицкий перенес несколько пневмоний. Последняя четвертая свела его в могилу. Случилось это 16 февраля 1934 года.

Багрицкий держался до последнего.

"От него умирающего шел ток жизни", - писал Бабель.

Хоронили Багрицкого торжественно. За его гробом с шашками наголо шел эскадрон молодых кавалеристов.

* * *

Юрий Олеша считал Багрицкого гением. Исаак Бабель тоже.

"Писание Багрицкого - не физиологическая способность, - утверждал Бабель, - а увеличенные против нормы сердце и мозги, увеличенные против того, что мы считаем нормой".

О гениальности Багрицкого, правда, с оговорками, говорят и в наши дни.

Приведенные ниже строки почерпнуты из статьи известного литературоведа:

"Гениальными я ощущаю "Контрабандистов", финал "Февраля" (поэмы), отдельные места "Думы про Опанаса" (расстрел Когана), "Происхождение", "Последнюю ночь", что-то еще. Гений кружил над ним, касался его пера, но какая-то мельчайшая частица воздушной массы, отвердев, стояла между ними. Чего-то самого окончательного не произошло".

* * *

В 1949 году, во время борьбы с "безродными космополитами" о Багрицком говорили куда менее возвышенно.

Речь шла не столько о поэтических достоинствах, сколько об идейной составляющей его творчества.

Держащими нос по ветру авторами в "Думе про Опанаса" была усмотрена злостная клевета на украинский народ в целом. И на его героическое крестьянство, в частности.

Само же произведение было признано, знай наших, сионистским.

Попытки радикального пересмотра творчества поэта предпринимались и позднее.

Станислав Куняев, литератор не слишком талантливый, но чрезвычайно амбициозный и агрессивно настроенный, полагал, что Багрицкий "полностью порвал с гуманизмом и народностью русской классики".

Ещё Куняев утверждал, что поэма Багрицкого "Дума про Опанаса" - антикрестьянская и антинародная, а главный положительный герой этой поэмы, комиссар продотряда Коган, - насильник и грабитель.

Литератор Бахыт Кенжиев в полемическом задоре обозвал Багрицкого фашистом.

Были и другие, близкие по содержанию публикации.

* * *

Именующие Багрицкого апологетом тех страшных времен, их певцом, основываются, в первую очередь, на стихотворении "ТБЦ".

К тяжело больному туберкулезом герою стихотворения, находящему в полузабытье и бредящему, приходит в гости ещё один туберкулезник, к тому времени уже покойный - "железный Феликс". И ведет с ним наставительную беседу.

Он призывает встать вровень с веком. И беспрекословно подчиняться его требованиям:

Но если он скажет: "Солги", - солги.
Но если он скажет: "Убей", - убей.

Дальше идет своего рода отчёт о проделанной во благо революции работе:

Враги приходили - на тот же стул
Садились и рушились в пустоту.
Их нежные кости сосала грязь.
Над ними захлопывались рвы.
И подпись на приговоре вилась
Струей из простреленной головы.
О мать революция! Не легка
Трехгранная откровенность штыка.

И, наконец, жизнеутверждающий, в идейном смысле, разумеется, призыв:

Да будет почетной участь твоя;
Умри, побеждая, как умер я.

Идентификация - дело сложное и неоднозначное. Является ли герой стихотворения "ТВС" alter ego Багрицкого? И, если является, то в какой мере?

Крамольные с современной, да и не только, точки зрения речи вложены в уста Дзержинского.

А что ещё должен говорить председатель ВЧК? Олицетворение революционной беспощадности.

Находящийся в полузабытье поэт, герой стихотворения, не вступает с ним в полемику. Более того, он сочувственно ему внемлет. Вот, пожалуй, и все.

* * *

Багрицкий восторженно принял революцию. Это была, как говорят в таких случаях, его революция. Революция виделась поэту в романтическом, во многом приподнятом над действительностью, ореоле.

Хозяин антикварной лавки старый еврей Гедали, герой одноименного рассказа Бабеля, говорил:

- Революция - это хорошее дело хороших людей.

Багрицкий был того же мнения. И воспевал её.

Не он один. То же делали и другие литераторы. Большие и не слишком. В меру своих художественных возможностей и свойств личности.

Прозрение пришло позже. Кто-то был смят и раздавлен. Кто-то смог перестроиться и влился в отряд преданных строю и абсолютно со всем согласных, абсолютно беспринципных советских писателей.

Багрицкий не дожил до этого времени.

* * *

Попытки выдавать строки из стихотворения Багрицкого "ТВC" за его философское кредо, за его жизненную позицию, не выдерживают серьёзной критики.
Поэт огромного дарования, Багрицкий намного шире. Его восприятие мира многогранно и красочно.

Это был удивительный мир. Он представлялся поэту "огромной птицей" окруженной всеми красками земли и неба. Как и птицелову из одноименного стихотворения

И пред ним, зеленый снизу,
Голубой и синий сверху,
Мир встает огромной птицей,
Свищет, щелкает, звенит.
И, это главное.
Всё же остальное, "от лукавого".

Валентин Домиль, еженедельник «Секрет»
август 2010